«Сделка со следствием» в банкротстве

«Сделка со следствием» в банкротстве

«Сделка со следствием» в банкротстве

Следственный оттенок в закон «О банкротстве» внесло положение о том, что лицо может быть освобождено от субсидиарной ответственности или ее размер может быть уменьшен в случае, если лицо докажет, что а) осуществляло функции органа управления номинально, И б) благодаря предоставленным этим лицом сведениям установлено фактически контролировавшее должника лицо и скрываемое им имущество (п.9 ст.61.11 ФЗ «О банкротстве»)

Цель нормы очевидна — установление реальных контролирующих лиц и увеличение конкурсной массы за счет скрываемого ими имущества.

Но задумывался ли законодатель над природой такого механизма? Первая приходящая на ум аналогия – уголовно-процессуальный институт досудебного соглашения о сотрудничестве (ДСС), по которому обвиняемому, осуществившему содействие следствию, снижается наказание.

Получается интересное взаимопроникновение институтов – досудебное соглашение о сотрудничестве – уникальный договорный анклав во властно-публичном уголовном процессе, попав в опосредуемый арбитражным процессом мир договорного права и частной инициативы, воспринимается как чуждый этому миру оплот публичности!

И действительно, в уголовном процессе ДСС представляет собой своеобразное «мировое соглашение», в котором государство и обвиняемый вступают друг с другом во взаимовыгодную сделку. В результате такой сделки обвиняемый получает более щадящее наказание, а государство – содействие в розыске других преступников. На первый взгляд, в этом институте затушевывается главная патерналистская цель государства — назначение для лица справедливого наказания и исправление преступника. В то же время в этой уголовно-процессуальной сделке проявляется иная публичная цель – раскрытие других преступлений. Публичное целеполагание механизма досудебного соглашения о сотрудничестве делает его полноправным уголовно-процессуальным институтом, гармонично вписываемым в идеологию публичного процесса.

Но какое значение имеет имплементация данного механизма в банкротный процесс?

Если законодатель решил придать вопросу розыска контролирующих лиц компаний-банкротов публичную значимость, то включение публично-правового института в арбитражный процесс можно расценить как последовательный шаг законодателя. Отношения в данном случае складываются у «подозреваемого в контроле лица» именно с государством в лице суда.  Однако такой подход чреват стиранием грани состязательного арбитражного процесса и следственного уголовного. Следующим шагом может стать расследование дел о банкротстве следственными органами с очными ставками, обысками и выемками с подключением оперативно-розыскных мероприятий.

Если же в данной норме проявляется содействие частным интересам кредиторов, то включение аналога ДСС в банкротный процесс выглядит крайне чужеродным. Снижение имущественной ответственности за некое призрачное «содействие следствию» в поиске контролирующих лиц навязывает кредиторам банкрота философию «журавль в небе лучше, чем синица в руках» — не самый подходящий девиз для строго компенсационного, материально-ориентированного арбитражного процесса. Призрачности к вопросу эффективности института добавляет и то, что в законе полностью отсутствует процедура применения нормы, критерии достоверности представляемых сведений и, что самое главное, требование к согласию кредиторов на применение данного механизма.

Не менее смущает и логическая составляющая новеллы.

Вспомним, что к обязательным условиям освобождения лица от ответственности относятся следующие:

а) лицо доказывает, что фактически не оказывало определяющего влияния на деятельность юридического лица (осуществляло функции органа управления номинально)

б) благодаря предоставленным этим лицом сведениям установлено фактически контролировавшее должника лицо или скрываемое им имущество.

Но не является ли достаточным для освобождения от ответственности доказывание только первого пункта? Если лицо, привлекаемое к ответственности как контролирующее доказывает, что оно не осуществляло реальный контроль над компанией, то в его действиях отсутствует искомый «состав преступления». Однако закон на этом не останавливается. Он требует также, чтобы лицо предоставило информацию о контролирующих лицах компании. Но в таком случае возникает логическое противоречие: лицо, доказавшее, что оно не являлось контролирующим, будет освобождено от ответственности, только если предоставит определённую информацию. Но если лицо не являлось контролирующим, то нет и оснований для привлечения его к субсидиарной ответственности по долгам должника-банкрота.

Можно предположить, что законодатель, формулируя данную норму, исходил из картины субординационной цепочки контролирующих лиц, где нижестоящие контролирующие лица, совершавшие умышленные действия, приведшие к банкротству компании, выполняли при этом указания вышестоящих контролирующих лиц, спрятанных от кредиторов за такой сложной цепью корпоративного контроля, что установить их можно только, заключив с нижестоящим контролирующим лицом банкротную «сделку со следствием»! Однако буквально из текста закона такая идея не следует.

Несмотря на все высказанные сомнения, в любом случае судьбу этого банкротного аналога «сделки со следствием» определит практика применения нормы, которая сформулирована достаточно лаконично. За этой практикой будет интересно следить. Однако очевидно, что законодатель встал на позицию, что в борьбе за повышение эффективности банкротных процедур все средства хороши, в том числе средства иной отраслевой принадлежности.